Закат над «Сакре-Кер»
Мы, все-таки, дошли до Парижа!
Я был в Париже семь лет назад в течение двух дней. Чуть ли не проездом и почти случайно. С тех пор Париж для меня ассоциировался с:
— мансардами и балконами;
— уличными кафе;
— букинистами на набережных Сены;
— импозантными мотоциклистами;
— фонтанчиками с питьевой водой на улицах;
— улыбкой;
— красивыми пожилыми женщинами, назвать которых старушками не поворачивается язык;
— серым, пористым камнем домов;
— готикой;
— свободой ходить, сидеть и лежать на газонах;
— просто свободой.
В течение этих семи лет я мечтал приехать сюда ещё раз, уже «по-настоящему», и пытался «заразить» жену своим энтузиазмом. Ира в Париже не была никогда, после нашей рождественской поездки ей снилась Прага, а Париж…
— Ну, Париж – вяло «остужала» она мой юношеский пыл. – Ну, башня…
В мою задачу, поэтому, входило показать ей Париж таким, каким он представлялся мне – не похожим ни на какой другой, потрясающим городом, в котором духом свободы пропитан воздух, а единственным правилом жизни является: «Делай, что хочешь и не мешай другим». От одного названия этого города, произнесенного или прочитанного, у неё должна была кружиться голова, а мечтой всей её жизни должно было стать возвращение – вечное возвращение! – сюда. Словом, я должен был влюбить её в Париж!
В рамках предварительной психологической обработки я как-то пообещал показать ей закат над «Сакре-Кер»:
— Ты убедишься, что нет и не может быть зрелища, более грандиозного, чем это!
Программа знакомства с городом была составлена мной по нарастающей, имея в виду предполагаемое впечатление от каждого дня. В первый день мы прошли пешком от нашего отеля до Монпарнаса, зашли на оба острова (Ира ещё издали радостно узнала Нотр-Дам и я понял, что иду «верной дорогой»), вышли на улицу Риволи, далее – еврейский квартал (увы, была суббота и ни один магазин не работал) и, наконец, площадь Вож, на которой был устроен привал.
День второй – Трокадеро, башня («Сидим на травке под Эйфелевой башней» – отправила Ира смс-ку сестре) и Марсово поле, на котором «зажигали» бразильские музыканты. Ребята очень добросовестно отрабатывали монеты, которые им бросали, выкладываясь «на все сто» и явно сами ловили кайф от своего представления.
— Ну, как тебе Париж? – осторожно осведомился я в конце дня.
— Умом я понимаю, что это великий город, но такого восторга, как в Праге, нет – ответила Ира. И добавила кокетливо:
— Наверное, возраст.
Елисейские поля я «назначил» на четвертый день, а Монмартр, который должен был стать апофеозом программы – на пятый. Последние два дня мы просто гуляли по тем местам, которые успели стать нашими любимыми, да ещё ненадолго «забежали» в Центр Жоржа Помпиду.
Все музеи старательно и, отчасти, даже демонстративно обходились нами окольными тропами – часами простаивать в очередях, будучи обычными дилетантами в искусстве, ради «галочки» в списке достопримечательностей, значит, просто терять время, которое можно потратить, получив реальное удовольствие от живого города и живых людей. В конце концов, именно для таких как мы и существует качественная полиграфия с репродукциями и фотографиями всех мировых шедевров… Единственная экспозиция, посещение которой планировалось женой заранее – декоративного искусства, моды и текстиля в северном крыле Лувра, увы, почему-то оказалась закрытой. Впрочем, проходя мимо Нотр-Дам довольно рано утром, когда ещё не было очереди, мы зашли внутрь – и попали на службу…
Красивых городов много и, в частности, очаровавшая нас Прага, пожалуй, не уступит французской столице ни в количестве красивых памятников, ни в производимом ими впечатлении.
Чем привлекателен этот город, что заставляет мечтать о нем и бесконечное число раз возвращаться к нему, как к любимой женщине? В конце концов, каким бы большим не было количество памятников истории и архитектуры, дворцов, храмов, замков – это число конечно. «А дальше что»? – спрашивает рядовой турист и отправляется в новый город, которого ещё не видел…
По-настоящему уникальным делают этот город люди, живущие в нем, и в этом смысле Париж можно было бы сравнить разве что с Одессой, потерявшей, впрочем, свою самобытность в тисках советского тоталитаризма и постсоветской разрухи.
В Париже я поймал себя на том, что только здесь мне очень интересно снимать людей. Очень многие обычные прохожие на фотографиях оказывались не совсем обычными или совсем не обычными. Мотоциклисты подмигивали и улыбались в направленный на них объектив, приосанивались официанты уличных кафе, откровенно и с удовольствием позировали швейцары дорогих магазинов на Елисейских Полях… Несколько потрясающе красивых, полных достоинства, уже очень пожилых женщин я так и не смог снять из-за собственной нерасторопности.
И кажется, что парижский воздух, насыщенный ароматом свободы буквально до физической ее осязаемости, и есть та субстанция, которую вместо углекислого газа выдыхают из себя все эти люди. Самой высокой концентрации он достигает на Монмартре, на ступенях церкви Сакре-Кер. Почти по Канту: звездное небо и огромный купол храма над головой…
Великий город, раскинувшийся внизу и тысячи людей, дышащих воздухом свободы вокруг… Уже начало темнеть, когда мы добрались сюда.
— Вот теперь – пробирает! Мурашки по спине – призналась Ирка.
Я посмотрел на жену взглядом пацана, который сказал – и сделал:
— Я обещал тебе закат над «Сакре-Кер»? Распишись в получении!
Перед церковью шел импровизированный концерт какого-то музыканта. Слушатели на ступенях охотно подпевали — кто исполнителю, кто сам по себе, но людей всех национальностей, гражданств и цветов кожи здесь и сейчас объединял национальный лозунг Франции: «Liberte, egalite, fraternite». Я не сторонник социализма, но как же уместен был этот лозунг здесь и сейчас.
Здесь и сейчас!